Автор Тема: певец Лев Лещенко: неожиданный и разносторонний !  (Прочитано 5473 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Predlogoff

  • Модератор
  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 27 237
  • (1962—2014)
Лев Лещенко, народный артист РСФСР
Диана Берлин 30.01.2011, 03:07


http://rus.ruvr.ru/radio_broadcast/2388707/42123282/index.html

О своем пути покорения творческих вершин рассказывает Лев Лещенко
Ведущая программы - Диана Берлин.

Берлин: Добрый вечер, дорогие друзья, здравствуйте. У микрофона Диана Берлин. Это очередная программа из цикла "Мастера". Герой этого выпуска народный артист России Лев Лещенко. Здравствуйте, Лев Валерианович.

Лещенко: Здравствуйте, Диана Иосифовна.

Берлин: Очень, очень рада Вас видеть!

Лещенко: Спасибо.

Берлин: И я думаю, что это большая радость для многих, многих наших слушателей. А наши слушатели это те, которые живут в ближнем и дальнем зарубежье. По разным причинам они оказались далеко от России, но Россия для них очень много значит в жизни. Соответственно, русский язык и наши песни, и наша музыка. И вообще всё, что связанно с Россией. Поэтому мы давно обещали встречу с Вами, но у Вас никак не складывалось. Но вот, слава Богу...

Лещенко: Сложилось.

Берлин: Сложилось. И то - сейчас после съёмки, и (после программы) на очередную съёмку. Но, тем не менее, это состоялось. Сразу же, не буду лукавить перед нашими слушателями, если вдруг мы будем сбиваться на «ты», Вы уж простите, пожалуйста. Слишком давно мы знаем друг друга, и я очень люблю нашего сегодняшнего гостя. Потому что это совершенно особый человек. Кроме профессионализма высокого, его отличает редкое в наши дни качество, уважаемые слушатели, порядочность! Ну, а теперь, а вот теперь уже можно начать. Не сразу же была песня, не сразу! Я помню, как совсем молодой Лев Лещенко пел Гершвина...

Лещенко: Да и не только Гершвина, вообще...

Берлин: И мы специально собирались и слушали. И классику...

Лещенко: Моя, в общем, работа на радио началась как раз с вокальной группы. Тогда была некая некое подобие, значит, студии, в которой работали оперно-камерные исполнители. И художественному руководителю Анне Кузьминичне Матюшиной пришла вдруг в голову такая мысль, всё-таки, как-то немножко эту вот классическую форму, так сказать, разнообразить. Потому что была потребность, так сказать, в записи песен, а люди, которые там работали, они пели оперными голосами все. И, в общем, песни не получались у них, честно говоря. Но для того, чтобы был, нужно было попасть в эту вокальную группу, она была привилегированной такой, нужно было пройти конкурс. И я проходил конкурс, на конкурсе я пел арию Филиппа, арию Старого цыгана. Но при этом я спел ещё и что-то из оперетты и какую-то песню. Ну, одним словом, был принят.

Но всё равно первая моя работа, как пробная такая работа у меня была, была оратория Щедрина. Сложнейшая партия на стихи, красногвардейца Бельмаса, который служил в охране у Владимира Ильича. И, в общем, я вынужден был петь вот роль этого красногвардейца, который охранял Владимира Ильича. Там были довольно странные слова такие: «Я бывший батрак в 17-ом году бросил работать у кулака и вступил в ряды большевистской партии»... И я, в общем, пел это высоким таким басом, Щедрин был жутко доволен, и параллельно со мной пел ещё эту партию и Артур Эйзен, народный артист Советского союза...

Берлин: Роскошный певец.

Лещенко: Из Большого театра. Но Артур был великолепный певец, и был занят во многих... Поэтому он не выучил быстрее меня, поэтому премьеру в Питере пел я. И потом, когда я, значит, спел эту грандиозную совершенно партию Щедрина, меня приняли на радио. И у меня появилась возможность работать со всеми выдающимися дирижёрами и коллективами, которые тогда были на радио. Это был оркестр Большой симфонический под управлением Геннадия Рождественского. Это был оркестр Малый симфонический под управлением Шостаковича Максима. Это был Оркестр народных инструментов под управлением Федосеева. Это был Оркестр Карамышева эстрадно-симфонический. Юрия Силантьева БСО, Большой симфонический. Это был даже Оркестр электромузыкальных инструментов...

Берлин: Мещерина.

Лещенко: Где какой-то дедушка играл на терменвоксе. Я был всеядным. Ну, я только что закончил институт, и поэтому я стал петь со всеми этими оркестрами.

Берлин: А вот, всё-таки, я хотела бы поподробнее о Гершвине. Потому что я помню, как мы набивались в эту пятую студию. И слушали. Во-первых, в то время Гершвин - это не было...

Лещенко: Это было начало 70-х годов, и Гершвин исполнялся только по зарубежному радио. И тут вдруг неожиданно Юрий Васильевич Силантьев предложил, группе артистов так самостийно как бы. Это его была инициатива. Спеть.

Берлин: «Порги и Бесс».

Лещенко: «Порги и Бесс», да. И, поскольку я был на радио рядом с ним, так сказать, он предложил эту партию... Ещё эту же партию пел народный артист из Большого театра такой Селезнёв, по-моему, был. Вот. Но он тоже не выучил её, потом пришлось мне три спектакля петь в Колонном зале. Это была открытая постановка, открытая опера. Я всё выучил. И партнёршей у меня была выдающаяся певица советская, в то время, грузинка, правда, Ламара Чкония, народная артистка Советского союза. Лучшая «Чио-чио-сан» мира, вообще, в своё время. Вот мне так повезло. Ну, и, конечно, был блистательный Краун, там, Олег Клёнов из театра Станиславского. Ну, вот, я справился с этой партией, причём пел я таким микстом, как бы не чисто оперным голосом. Потому что у Гершвина ведь есть версии, когда поют эстрадные артисты, там, «Summertime» известная. Которую пели, наверное, все звёзды. Вот. И очень хороший спектакль получился.

Берлин: Очень хороший, правда. Жалко, что вот тогда в то время не было...

Лещенко: Нет, Вы знаете, Диана? Мне буквально месяца полтора назад вдруг неожиданно какая-то поклонница прислала запись. Откуда она взялась?

Берлин: Не может быть!

Лещенко: Записи Гершвина. Вся-вся практически опера. Она прислала. Ну, я пою там совершенно другим голосом! Таким голосом низким, низким баритоном или басом я пел.

Берлин: А вот как же говорят, что классика - это классика, песня - это песня, одно мешает другому? Что-то там, в голосе происходит со связками?

Лещенко: Никто ничего не мешает. Никто никому не мешает. Мы знаем массу примеров, когда... Ну, правда вот этих певцов, очень мало. Я думаю, что можно назвать буквально двух-трёх исполнителей. Вот. Там. Ну, вот  Лара Фабиан может петь, так сказать, и такой манерой, и такой.

Берлин: Да. Так и так.

Лещенко: Дима Хворостовский - да. Он...

Берлин: Всё-таки, это оперный певец.

Лещенко: Он может, поёт... Может петь фьюжн, но он больше, всё-таки, поёт таким звуком оперным, понимаете? И даже песни военных лет он поёт всё равно оперным голосом. Хотя, у него появляются... Вот его эксперимент с Игорем Крутым - он мне кажется удачный. Потому что там он поёт более лёгким таким звуком, и эта доверительность, она очень хороша именно, вот, в этой вот музыке. Понимаете? Потому что сочетание. Ну, потом Вы знаете вот, я думаю, что наша блистательная на сегодняшний день певица Нетребко, она вот тоже сможет, я думаю, петь в такой, ну, полуэстрадной манере.

Берлин:  Вот, знаете у меня какой вопрос? Ваше становление происходило...

Лещенко: Дин, чего мы на...

Берлин: Да, всё. Переходим. Всё, я больше не могу. Поэтому ещё раз прошу прощения. Всё оправданно годами. Всё оправданно.

Лещенко: Становление.

Берлин: Мы можем на «ты». Твоё становление проходило в то время, когда уже были звёзды! Звёзды действительно, не как сейчас звёзды, а настоящие звёзды!...

Лещенко: Мега, мега...

Берлин: Мы просто тогда не знали...

Лещенко: Сейчас все мега.

Берлин: Да. Мы просто тогда не знали, что Муслим Магомаев - это звезда. Просто это был великолепный артист.

Лещенко: Совершенно верно.

Берлин: Правда? Ну, и уже был Иосиф Кобзон. Уже в Питере, в Ленинграде был Эдуард Хиль. И вдруг появился совсем молодой. Вы даже себе не представляете, он и сейчас-то хорош. Ещё как хорош.

Лещенко: Я стесняюсь. Не надо.

Берлин: Ходить с ним по коридорам сложно. А вот тогда он был, это вообще, это просто я вам рассказать не могу! Найдите старые его фотографии и посмотрите. Спортивный, и Вы знаете, что? Всегда доброжелателен. Всегда это была улыбка, и никогда, вот, я знаю этого человека долгие, долгие годы, никогда не было зависти ни к кому из своих коллег! Так вот. Это как бы так. И вот ты начал свою жизнь, очень сложную, никто место не уступает. Композиторы все разобраны. Ну, правда, же?

Лещенко: Абсолютно да! Уже все места все были распроданы. Распределены.

Берлин: И сразу же, не было ни одного творческого вечера, где не было бы Лещенко!

Лещенко: Ну, дело в том, что я тогда был, как бы, не то, чтобы на вторых ролях, но на подхвате. Потому что, нужно было кому-то начинать концерты. Иосиф никогда не будет начинать концерт или Муслим Магомаев. Ну, кому? Ну, значит, молодой певец радио и телевидения Лёва Лещенко.

Берлин: Ну, да. Но песни-то давали хорошие.

Лещенко:, Песни были хорошие. Я помню, что первая моя запись была, это была песня Оскара Фельцмана «Улица Мари-Роз». Ты можешь себе представить? Это песня о Ленине. Но она, как бы о том времени, когда Ленин жил в Швейцарии, на улице Мари-Роз, и она была сделана в стиле вальса.

Берлин: Трудная для исполнения, между прочим.

Лещенко: И вдруг неожиданно я принёс в неё такую, знаешь, доверительность и человечность какую-то. Не было, не было такого, знаешь что, песни о Ленине все пели, понимаешь, там, голосом... И тут вдруг неожиданно вот... Вот, как я это чувствовал, так и... И, конечно, это было для Фельцмана, это было шоком. И он не понимал немножко. Но он понимал, что песня получилась и что это что-то... После чего он подошёл и сказал: «Молодой человек, мне думается, Вам надо поменять фамилию! Всё-таки, Лещенко, понимаете? Тот Лещенко эмигрант, это, всё... А Вам придётся, у Вас предстоит большая жизнь. Может быть, поменяете?». Я говорю: «Вы знаете? Нет. Я очень люблю своего дедушку, папу, и всё. Я не буду, даже если я не буду певцом, и, так сказать, но я, я останусь, всё-таки, под этой фамилией». Так и началось. Потом неожиданно у меня появилась песня «Белая берёза». Меня совершенно случайно на лестнице, где-то, ну, другого слова я не найду, прихватил Шаинский за руку. И маленький человек, я его не знал, он говорит: «Я Шаинский»! Я говорю: «Да. Очень приятно»! «Вы знаете, мне сказали, что Вы поёте песни. Вы здесь вот на радио служите»? Я говорю: «Да». Буквально вот, я говорю: «Да». Он говорит: «А Вы могли бы, вот у меня есть одна хорошая песня. У меня сейчас есть студия, пойдёмте, я Вам проиграю». Он мне проиграл. Значит я спел, вроде бы ... Он говорит: «Ну, когда будем писать»? Я говорю: «А чего когда? Давайте сейчас запишем, попробуем». Он: «Да? А Вы сможете»? Я говорю: «Ну, давайте попробуем. Не получится, значит, там»... А я уже на радио, там, к микрофонам пристрастился немножко и приспособился. Я сделал дубль. Вот я не вру! Я сделал один дубль, он говорит: «Всё! Меня это устраивает»!

Берлин: Шаинский.

Лещенко: Я говорю: «Ну, подождите. Ну, давайте сейчас ещё мы там репетнём»... Короче говоря, мы сделали три-четыре дубля, и таким образом, появилась песня «Белая берёза». Хотя я жил тогда в Чертаново, и, знаешь, для меня это было интересно очень. Я ходил всё время с мыльницей. Тогда были радиоприёмники...

Берлин: Да. Конечно.

Лещенко: Слушал всё время кто, что, чего там... Вот. И вдруг неожиданно я включаю вечером, на автобусной остановке стою, огромная очередь, там, Чертаново, у меня квартира была. Вот. И, включил эту мыльницу свою, и вдруг слышу «Берёза белая подруга»... И я думаю: «Вот гад какой! Какому-то мужику отдал»! Я себя не слышал по радио никогда...

Берлин: Первый раз.

Лещенко: Да. И вдруг я слышу свой голос по радио, думаю: «Кто же это поёт»? И только потом я со второй строчки там, третьей, я уже понимаю, что это я. Ну, конечно, был такой восторг, так сказать, эйфория, кураж какой-то. Думаю: «Ну, наконец-то я услышал себя». Это был 70-ый год. Вот буквально начало моей карьеры.

Берлин: А вот ты знаешь что? Интересно. Я давала интервью одному каналу телевизионному. И мне задали вопрос такой. «А правда ли, что вот тогда тоже писались песни?» Я говорю: «В каком плане»? «Ну, вот записывались. А как же Вы тогда записывали, когда не было никакой аппаратуры»? Я говорю: «Понимаете? Вот песню показывали, и вот её сразу же писали»...

Лещенко: Её писали, причём с оркестром!

Берлин: И вот не верят!

Лещенко: Никаких не было... Ну, иногда писали минусовую фонограмму. Ну, скажем, Силантьев иногда писал. Ну, вот как я с Шаинским. У него была уже на плёнке записана фонограмма. Потом, когда я стал уже работать на радио, я иногда писал с живым оркестром. Вот оркестр сидит здесь, ты становишься, значит, в кабинку в такую, чтобы в микрофоны не лезли инструменты. И вместе с оркестром, я вижу Юрия Васильевича Силантьева, который, значит, мне показывает... И я из-за кулис, там, откуда-то, из этой кабинки, я пою. Так у меня записаны были многие песни Аедоницкого, Пахмутовой. Я переписывал кое-что, потому что, как ты уже сказала, все места были, так сказать, распроданы, разобраны. И мне пришлось перепевать, что-то такое. Как я перепевал песни Пахмутовой, там, песни Бабаджаняна какие-то. Песни ну, песни Аедоницкого я пел в оригинальном, конечно...

Берлин: Да. Это, конечно, был твой композитор.

Лещенко: Я начал петь... Это были песни «Я Вас люблю, столица», песня «О детстве»... Ну, много, я много песен спел. Дело в том, что у меня вдруг появилось такое поле деятельности на радио, когда я мог петь всё, что я хочу. Мне приносили кипы нот этих. А плюс к этому я ещё пел живые концерты, как артист этой студии. Вокалист. Я должен был петь пятнадцать передач в месяц. Живых. Под рояль.

Берлин: Это норма была?

Лещенко: Норма. Да. Я приходил утром вот в эту студию, на Пятницкой. Отсюда транслировалось всё это.

Берлин: На Качалова.

Лещенко: Иногда на Качалова. И я приходил. И диктор выходил, стоял рояль в студии...

Берлин: Да. Живые концерты.

Лещенко: Диктор выходил и говорил: «Выступают солисты Центрального телевидения и Всесоюзного радио. Романсы Вольфа. Поёт молодой солист радио и телевидения Лев Лещенко»! И я пою Вольфа, или Грига, или Шумана, или Шуберта. Пятнацать передач. Причём, ты же понимаешь, невозможно быть всё время в форме. Поэтому я выработал для себя такую норму. Если я записывал минуту и пятьдесят фунт - то это равнялось одному моему выступлению живому на радио. И я пел... И тогда, конечно, я наклепал, другого слова... Много песен, чтобы не петь живые концерты... Ну, тяжело! Ну, поверь мне, вот утром встаёшь...

Берлин: Да ещё голос даже не звучит.

Лещенко: А там, допустим, Рахманинов. Ария Старого цыгана из оперы Рахманинова «Алеко»! И ты поёшь. Утром рано. И в эфир напрямую. И никаких ошибок нельзя вообще допускать. И я вспоминаю одну историю, когда у нас была певица Сахарова... Ничего, что я расскажу?

Берлин: Конечно!

Лещенко: И она пела арию Шамаханской царицы и жутко размахивала руками. Потому что они пели в студии. И, как бы, помогая себе...

Берлин: Ну, да и играли в это же время.

Лещенко: Играли, да. И она в студии зацепилась за ковёр и упала! И каденцию она пела лёжа!

Берлин: Но пела! Но пела!

Лещенко: Да. У нас был истерический совершенно хохот. Мы сидели в студии... Три солиста - и всё! Иногда паузу делали. Раз, отключали микрофон, и по новой, значит. Поэтому естественно я старался как-то не петь живые концерты, хотя очень много. Я спел порядка ста пятидесяти романсов, так сказать, русских и зарубежных авторов. Это помогло мне в дальнейшем, конечно, с репертуаром. И тут же песни были, и все, в общем. Я был всеядным. Но я при этом записал, несколько хороших, скажем, камерных произведений. Цикл, скажем, Шостаковича на стихи Долматовского. «День радости», «День обид», «День воспоминаний». Я думаю, что ни у кого этого в репертуаре нет. И я очень переживал, когда мы отмечали, вот, юбилей Шостаковича, я мог бы совершенно спокойно вспомнить эти песни, скажем, да?

Берлин: А как это получилось? Кто предложил это исполнить?

Лещенко: А я приносил Шостаковича. Тетрадка. «Мы хотим записать вот эти песни Шостаковича». «Лев Валерьянович, запишите в фонд». И я приходил, и пел: «Солнце ярко засияло», на стихи Долматовского пел Шостаковича. Прелестные совершенно романсы? И я думаю, что их сейчас никто не поёт и забыли, а я помню. Пел Кабалевского, там, цикл на стихи Шекспира, записал, там. Великолепную камерную отечественную музыку. Ну, таких великих наших композиторов, камерную музыку. Я очень много камерной музыки спел. Ну, вот сейчас это всё забыто, сорок лет. Хотя у меня всё в памяти абсолютно свежо. Я сейчас мог бы спеть, там, скажем, Кабалевского какой-нибудь, там, романс...

Берлин: Шекспировский? Надо же!

Лещенко: Шекспира. Что-нибудь такое ... Всё помню. Ну, потому что это, как бы ученические мои годы были, всё... Я пел очень много камерной музыки. Да и оперной музыки я много перепел. Я пел сложнейшие партии. Я думаю, сейчас их никто не поёт. Там, «Мефистофеля» на итальянском языке я пел.

(продолжение следует)
«Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не "открытие", а "закрытие"» (c) П.Л.Капица

Оффлайн Predlogoff

  • Модератор
  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 27 237
  • (1962—2014)
(продолжение)

Берлин: А в театр вообще ходил в то время?

Лещенко: Постоянно! У меня, во-первых, был как у студента, пропуск. Я начал в оперетте работать со второго курса. Будучи студентом.

Берлин: Герои, конечно, были да?

Лещенко: Нет! В том-то и дело! Почему я ушёл из оперетты!

Берлин: Как?

Лещенко: Ну, потому что у меня голос бас-баритон, я заканчивал вообще высоким басом. А в оперетте надо...Это тенор понимаешь там, «Весёлая вдова» там, или...

Берлин: Ну, я думала Эдвин, там, какой-нибудь.

Лещенко: Эдвин тенор, ну, это высокий баритон. Это высокий баритон. Я не выпевал это, мне было высоковато. Поэтому я пел советские оперетты, там. Ну, вот, в частности, я пел «Конкурс красоты», значит, такая была у меня партия парня с гитарой. Где Таня Шмыга была. Я пел, я играл. Играл много характерных ролей. В одной из оперетт я играл даже отца приёмного Тани Шмыги. Витторио Розетти, такой космополит. И она прибегала всё время в гримёрную и говорила: «Лёвочка! Я Вас умоляю, ещё виски поседите там, больше»!...

Берлин: Ну, да. Потому что...

Лещенко: Седой выходил такой. Да, да, да. Вот. Играл...

Берлин: Ну, и ушёл! В конце концов ушёл оттуда.

Лещенко: Я ушёл. Я пришёл к своему художественному руководителю, он же был художественным руководителем театра оперетты. И сказал: «Георгий Павлович, я не могу, я хочу пойти в эстраду»! В эстраду он меня не отпустил, к Утёсову, а сказал...

Берлин: А предложил Леонид Осипович?

Лещенко: Сразу. Я пришёл к Леониду Осиповичу, спел две песни. Он говорит: «Я Вас беру. Вас устроит 250 рублей»?

Берлин:  И тогда на «вы» вообще разговаривали...

Лещенко: Да. Конечно. Только.

Берлин: Да? Вот ты пришёл молодой, к этому великому Утёсову...

Лещенко: Да. Конечно. Киты!

Берлин: И он спрашивает: «Вас устроит»?

Лещенко: Да! «Лев Валерьянович, здравствуйте! Вот Вы знаете, Вы нам понравились». Меня вызвали, и я спел там. Тогда Старостин был дирижёром. Он говорит: «Вы нас устраиваете. Вас устроит 250 рублей? Я знаю, что Вы работали в оперетте, там, кончили институт». Я говорю: «Конечно»! А в оперетте я получал 110. Понимаешь, да?

Берлин: Да. 250, будь здоров по тому времени!

Лещенко: В три, в два раза - это вообще, это просто была безумная ставка тогда. Тогда зарплата инженера была 150 рублей. Хорошего...

Берлин: Хорошего Очень.

Лещенко: Я сказал ещё, что у меня есть условие, чтобы моя жена тоже прослушалась. Она спела, её тоже приняли. Но получилось так, что Ансимов меня не отпустил. Он говорит: «Я в оркестр тебя не отпущу. Ты вот отработай два года положенные». После института, всё да. Ну, я мог, конечно, встать на дыбы, ну, я думаю ладно. А, когда я пришёл уже с предложением на радио, то тогда, конечно, он сказал... Я говорю: «Георгий Павлович, у меня есть возможность заняться певческой работой. Ну, чего я здесь играю стариков, там, характерные роли какие-то?»...

Берлин: Там есть, что играть, и попеть.

Лещенко: Да-да. А так, я говорю: «Я буду петь и эстраду, и оперу». В этот же год я пошёл на конкурс артистов эстрады. Получил там вторую премию. Потому что первую никому не присудили, а вторую премию тогда присудили «Песнярам», мне, и ансамблю «Диела». Неслабый коллектив был. Считали, что первой премии никто не достоин.

Берлин: Вот такой был высокий уровень.

Лещенко: Уровень был сумасшедший.

Берлин: Вот такая была планка! Боже мой! Как бы они судили сейчас, интересно?

Лещенко: Ну, во-первых, это конкурс был со всего Советского союза. Там были исполнители. И приезжали и прибалты, и, конкурс - человек сто, наверное, было на первом туре. Потом отсеяли, второй, и третий.

Берлин: Вот смотри, у меня такой вопрос. Ты понимаешь, в какое интересное время ты попал? У тебя, с одной стороны, были вот эти мастера, гиганты! Фрадкин, Френкель, Блантер ещё был!

Лещенко: Блантер...

Берлин: Блантер ещё был, да?...

Лещенко:Я с ним знаком был...

Берлин: И вот эти Матусовский, Долматовский, Лев Иванович Ашанин... Ну, то есть, это великие... И потом уже Шаферан, Танич...

Лещенко: А в институте я учился, я бегал по курсам к Эфросу, к Гончарову, к Завадскому. Всё было на моих глазах. Понимаешь, да? Покровский Борис Александрович, Ансимов... Я у Покровского играл, будучи студентом первого курса, играл в выпускном спектакле! У них не хватало ребят на пятом курсе, выпускной. Они ставили Таривердиева мюзикл. Первый мюзикл вообще в Советском союзе!

Берлин: «Кто ты».

Лещенко: «Кто ты». И я играл там парня...

Берлин: А потом всё это было запрещено...

Лещенко: Аксёнов...

Берлин: Потому что кто-то уехал, кто-то...

Лещенко: Аксёнов уехал. Это же было «Снимается кино, и апельсины из Марокко». По повести Аксёнова. Таривердиев написал мюзикл. Потрясающий совершенно!...

Берлин: И трудный. Трудный! Я помню, он мне играл, сам показывал...

Лещенко: Микаэл какой вообще... Там были хоры какие-то там... Я его до сих пор помню...

Берлин: И Борис Александрович сам Покровский!

Лещенко: Борис Александрович поставил это...

Берлин: Это же ничего равного нет вообще!

Лещенко: «Зачем ты с этими ребятами связываешься? Они такие же, как все. Чем ты от них отличаешься? Тоже любишь джаз и всё такое...» ... А он парень герой, работяга, пришёл, и говорит: «Что это там за пацаны там интересно»... Потрясающая совершенно музыка...

Берлин: Это сейчас стиляги...

Лещенко: И Тоня Жмакова пела героиню.

Берлин: Ну, вот смотри, это всё с одной стороны, да? С другой стороны рядом с тобой поднимались, вставали на ноги твои ровесники, талантливейшие люди! Марик Минков, Лёша Рыбников, правда? Все они были. Ну, все. Ну, Саша Журбин...

Лещенко: Только начинали...

Берлин: Володя Мигуля. Все только начинали. Я пока не трогаю других. И мы обязаны тебе тем, что мы вообще знаем их песни. Потому что мы могли бы их не знать, если бы в своё время ты не выручил, и не спел бы их. Но это отдельный разговор. Так вот. Я очень хорошо помню первые записи Марка Минкова - твои. Ты помнишь это?

Лещенко: Да. Мы писали в какой-то хилой...

Берлин: «Бывают в жизни дни». Вот я почему-то вспомнила.

Лещенко: «Бывают в жизни дни», да. В какой-то хилой третьей студии писали. Очень хорошая была...

Берлин: Такая музыка была роскошная.

Лещенко: Музыка роскошная. А «Твой переулок», я писал Марика на стихи Орлова.

Берлин: Какие стихи!!

Лещенко:

 «Из переулка сразу в тишь особняков

Роман старинный, и к тишине на именины,

Куда не каждый приглашён».

И финал:

«Мы жили здесь средь бурь...

Средь ветхих стен на слух, на ощупь.

Однажды вышли мы на площадь,

Нас ветер в стороны разнёс».

Понимаешь? Это же гениально вообще! Такие были поэты! А Роберт Рождественский? Я помню на конкурсе я пел цикл баллады Роберта Рождественского-Фельдцмана «Балладу о знамени», «Балладу о красках», «Балладу о бессмертии», и «Огромное небо»!

Берлин: Это потом уже перепели коллеги.

Лещенко: Ну, потом коллеги перепели. Почему? Потому что я готовился в Сопот с «Баладой о красках», это была моя песня. И я её целый год пел и раскручивал её. Ну, беда получилась, что вместо меня в Сопот поехала Маша Кодряну! Потому что позвонили откуда-то сверху, и сказали...

Берлин: Молдавии нужно было?

Лещенко: Да! И там понимаешь ... Поразительно, что она поехала с моими проспектами! Там было всё Лещенко, Лещенко, артист...

Берлин: Как-то не очень похоже...

Лещенко: Но мне потрясающе повезло! Потому что я в этот год не поехал, песня эта была балладная, она не очень была как бы сопотовская. Понимаешь? Она чисто российская такая ментальная песня... А в следующем году Марк Фрадкин. Я еду... «Золотой Орфей» получаю там...

Берлин: Это «За того парня»?

Лещенко: Нет. В этот же год Сопот. И меня не пускают в Сопот, потому что я был на Орфее, как бы. Тогда была разнарядка, один туда, другой сюда.

Берлин: Вот как? Это было мимо меня.

Лещенко: А Марк Фрадкин, в отличие от Оскара Борисовича, который говорит: «Ну, ладно. Пусть девочка едет, с моей песней». А он сказал: «Нет! Поедет только Лёва Лещенко, «За того парня»! И я поехал, и, конечно, там был специальный приз какой-то. Я получил первую премию. Гран-при не было. Две первые премии было.

Берлин: Ну, хорошо. А когда тебя стали приглашать в «Огоньки»? Это же было... Ты сегодня в «Огоньке», а завтра ты известен вообще всем.

Лещенко: Первый мой «Огонёк» был, не сразу. Телевидение, оно знаешь так...

Берлин: Тем более, что давали других.

Лещенко: Да. Такой была селекция, отсев. «Огонёк», мой первый «Огонёк» был... Я даже не помню, что я пел! По-моему «Я Вас люблю столица» Аедоницкого. Ну, как бы в начало «Огонька»...

Берлин: Ну, ты почувствовал что-то, какая-то перемена в жизни?

Лещенко: Конечно. Конечно.

Берлин: Вот ты снялся в «Огоньке», и дальше всё пошло.

Лещенко: Да, да, да. Да. Я помню историю, вообще в 74-ом году был «Огонёк», и я пою... Забавная история, я её иногда рассказываю. Я пою Славы Добрынина песню. С большим трудом пробили её! «Ни минуты покоя». С большим трудом! И я ещё думаю, что-то надо сделать, там такое вообще... И я такой был знаешь молодой и я спортивный. И я в конце прыгнул значит так, сделал такую... Это было немыслимо тогда на телевидении... И мне рассказывали, это действительно история была. Лапин, когда просмотр был «Огонька», он сказал: «Лев-то как прыгнул»? И все так затихли, и говорят: «Ну, чего песню вырезаем»? Он говорит: «Песню вырезайте! Прыжок, может, оставим»? Понимаешь? Он так схохмил, но песню не вырезали...

Берлин: Оставили.

Лещенко: Оставили. А почему? Потому что я ездил с ним уже в 74-ом году, я ездил с ним в депутатские поездки. Он был депутатом Верховного Совета. И я, Овсянников Толя, эта самая, Белянчикова Юля. Валентина... О, Господи...

Берлин: Леонтьева.

Лещенко: Леонтьева Валя...

Берлин: Тётя Валя наша. Николай Николаевич, наверное, Озеров?

Лещенко: Да. И Маслаченко Толя. Знаешь? Лапин брал звёзд телевидения, радио, и мы ездили. И я закрывал всю эту встречу. И я пел, значит там три-четыре песни, рассказывал о радио, что у нас там пять оркестров и про всё остальное...

Берлин: Вот. И теперь у меня такой вопрос. Скажи мне, пожалуйста. Вот появилась песня... Это то, что было на моей памяти. И я это помню. И при случае рассказываю. Потому что хочу, чтобы это знали. «Зеркало» Юры Антонова. Я помню Юру, который показал эту песню. И как мы сидели в комнате, и тогдашний руководитель отдела эстрадной песни Чермен Касаев сказал: «Это нереально! Это вообще не реально! Тебе никто не разрешит»! И я вот помню, как у Юрки вот так вот потекла слеза! Вот просто помню всё это. И, казалось бы, всё потеряно! И тогда Чермен говорит: «Есть только один человек, который может это спасти. Лёва»!

Лещенко: Да. Я записал её.

Берлин: И ты записал эту песню!

Лещенко: Но её всё равно мало давали.

Берлин: Но, всё-таки эта песня пошла!

Лещенко: Пошла, да.

Берлин: И дальше уже пошёл сам он. И как-то, как-то потихонечку...

Лещенко: Юра уже спел её через... Вот когда перестроечные дела начались...

Берлин: Да! А так же ему нельзя было петь почему-то.....

Лещенко: Знаешь как? Для того чтобы записать с Юрой песню, я поехал с ним в Минск! Я жил у него дома два или три дня. Мама нас кормила оладушками, там, драниками, и всё. И мы с оркестром Райского писали его песню. Причём надо было же как-то мотивировать это всё! Ну, во первых я приехал сопотовский лауреат, и это 72-ой год. Ну, Лещенко приехал. Раз его на радио принимают, значит, Белорусское радио - должны. Обязаловка была. Я записал. Надо было что-то петь такое. Юра написал мне «Балладу о хлебе». Потом ещё что-то, и в числе этих песен я ещё «Зеркало» записал.

Берлин: Вот я почему-то «Зеркало» очень хорошо помню. И конечно в то время появляется Вячеслав Добрынин»!

Лещенко: Ну, это особый...

Берлин: Это сегодня Вячеслав Добрынин известный, любимый, и вообще неповторимый, да? Но тогда, это же всё было с огромным трудом!

Лещенко: Да невозможно было...

Берлин: И вот это гениальное «Прощай», что сегодня визитная карточка уже, и твоя, и его, и целого поколения. Я бы даже так сказала, да?

Лещенко: Да.

Берлин: Сначала её пели вокально-инструментальные ансамбли. С большим скрипом мы ночами давали, нас лишали прогрессивки, и вообще всего. И вот только опять Лещенко, эту песню не то, что спас, а только поднял её...

Лещенко: Ну, да. Я был бы, как бы официальным таким певцом...

Берлин: Но пел-то ты не официально!

Лещенко: Нет. Пел я неофициально.

Берлин: Я тебе про то и говорю.

Лещенко: Причём запись была на «Мелодии» сделана. Ну, сумасшедшая. Сейчас невозможно собрать. Это был оркестр «Мелодия», это были скрипки Большого симфонического оркестра...

Берлин: А что такое оркестр «Мелодия»? Ты расскажи. Кто туда входил...

Лещенко: Это был хор... Оркестр «Мелодия» Гараняна. Это была невероятная группа...

Берлин: Фрумкин...

Лещенко: Вообще! Боря Фрумкин, Лёша Зубов, Саша Бугольц. Володя Чижик. Были выдающиеся наши музыканты. Там был и Носов...

Берлин: Джазовые музыканты...

Лещенко: И Гольдштейн, кого только там не было. Это было что-то невероятное!

Берлин: Слава, наверное, сам не мог себе представить, что это может быть так, правда?

Лещенко: И мы собрали вот такую мощную группу. Вокальная группа у меня была, шесть человек. Как они пели! Эту запись послушать сейчас! Ну, сейчас это нереально. Такую запись сделать нереально. Нереально собрать сейчас такой состав просто. Нереально! Супермузыканты-духовики, супермузыканты-ритм, и супермузыканты-скрипки - вообще, из Большого симфонического оркестра. А тогда Большой симфонический оркестр это было вообще, что-то невероятное! Но они приходили подрабатывать просто. Халтурят, понимаешь? У меня в ансамбле профессор консерватории играл на гитаре. Потому что в консерватории не платят... Подрабатывал...

(продолжение следует)
«Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не "открытие", а "закрытие"» (c) П.Л.Капица

Оффлайн Predlogoff

  • Модератор
  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 27 237
  • (1962—2014)
(продолжение)

Берлин: Ну, о чём говорить если Башмет подыгрывал у Стаса Намина в «Цветах»!

Лещенко: Да, да, да.

Берлин: А что делать? Жить-то надо было как-то!

Лещенко: Жить надо было. Да, да.

Берлин: Он до сих пор говорит: «Ты мне должен три пятьдесят»!

Лещенко: Ну, вообще ты знаешь, вот, забавная история с молодыми композиторами. Я ведь с Юрой Антоновым пришёл на телевидение к Нине Нерсесовне. Была такая. Я не помню, как её фамилия была. И вот я пришёл: «Вы знаете, есть потрясающий»... Ну, Нина Нерсесовна, она меня любила как бы.

Берлин: Тебя все любят, если честно.

Лещенко: Я говорю: «Ну, послушайте»! И он сыграл несколько своих»... И она: «Ну, Вы знаете, это как бы такой сэконд-хэнд». Понимаете. Она была такая эстетка. Что мол это там «Битлз», это... Потом когда Юра говорит: «Ну, нас это не реально». Причём он не член союза композиторов. Тогда мы поехали с Юркой. Точно также я пробивал Славу Добрынина. Мы ходили, мучились. У нас закрыли даже в 79-ом году, фильм. Назывался он «От сердца к сердцу», где Слава написал семь для меня песен. Я на экране это снял. И без разрешения художественного совета телевидения. И друзья композиторы, и сказали: «О, самостийщина, там. Добрынин с Лещенко снимали фильм. Они там, в джинсах, они в этом...» И Лапин посмотрел это, и, несмотря на то, что мы с ним, как бы, общаемся, он сказал: «Лев. Ну, зачем Вам это надо? Ну, что Вы, это всё повторяется вообще. Ну, зачем Вам... Вы же не Карел Готт там. Понимаете? А Вы как бы... Ну, стоите, как бы. Не надо повторять там за кем-то, что-то такое». Хотя Карел Готт был выдающимся исполнителем. Тогда он был вообще суперзвезда. И нам было надо с кого-то, в общем, чего-то делать. Там. Том Джонс... И он говорит: «Вы знаете, нет. И по четвёртой станции... Да нет, и вообще, я это не дам. Ну, это, что это? Ну, посмотрите, Лев, ну, стихи. Ну, вот я вот взял стихи»... А ему принесли стихи отдельно, знаешь? И он говорит: «Ну, вот посмотрите стихи. «Видишь я в глазах твоих тону»? «Обманщица», шутливая песня Пляцковского. «Ну, это же мерзопакостно! Ну, что Лев? Ну, Вы же интеллигентный человек, - говорит, - ну, я... Да нет. И вообще это не дам».

Берлин: И не дал!

Лещенко: И не дал. И зарубили. И я только потом, через десять-пятнадцать лет, я посмотрел этот фильм, который был с дымом снят, клипом немножко, там, джинсы, это. Но через пятнадцать лет он был таким уже архаичным, что уже не важно...

Берлин: Ну, конечно. Конечно. Всему своё время. Боже мой! Как быстро идёт время. У меня ещё есть несколько вопросов.

Лещенко: Давай. Я буду блиц.

Берлин: Ну, нет. На это нельзя блиц. «День Победы»! «День Победы»! Опять-таки, то, что проходило на моих глазах. Все-то думают, что спел Лев Лещенко. Нет! Ведь её сначала пел другой артист. Очень хороший.

Лещенко: Хороший.

Берлин: Сметанников, прекрасный певец, замечательный. Народный артист...

Лещенко: Нет. Ну, ты же не знаешь историю вообще по-настоящему!

Берлин: Ну, расскажи.

Лещенко: Значит, очередь в этом помещении. Я прихожу, меня встречает Женя Широков, главный редактор молодёжной редакции. Он говорит: «Лёва, слушай. Есть песня, её надо просто переписать. Мой тебе совет. Потрясающая песня»! Я говорю: «А что такое»? Ну, говорит: «Тухманов. «День Победы», вот такая песня», говорит. Я говорю: «А кто её записал»? «Её записала Таня Сашко». Жена Тухманова. Он говорит: «Хочешь, послушаем»? Я зашёл в студию, он мне это включил, она, там... Женщина поёт «День Победы порохом пропах»! И я говорю: «Слушай. Ну, я не знаю, давай я перепишу, мне нравится. Но я сейчас еду в Алма-Ату на гастроли. Дай мне клавир. Там дай мне это самое»... Адик мне прислал клавир. И говорит: «Ну, пой», говорит там, «Всё я»... И это середина апреля. И я в Алма-Ате, я на две недели значит еду, там... И я её быстро разучиваю. Ребята мне тут же играют. И я в Алма-Ате говорю: «А сейчас премьера песни»! И я её пою, и смотрю, зал встаёт. Вот сейчас всё время на «Дне Победы» зал встаёт!

Берлин: Все, да! Весь зал полностью?

Лещенко: И вдруг встаёт зал! Такого не было в практике! Вообще Советского Союза, чтобы зал вставал! Ну, ты что? Никогда в жизни. Если только поднимался там лидер, там, вождь. И вдруг зал встаёт вообще, и хлопают, и слёзы, и всё... Я понимаю, что что-то чего... Какая-то вообще история невероятная. Я набираю Адику, я говорю: «Адик! Я тебя умаляю»...

Берлин: Тухманову?

Лещенко: Тухманову. Я говорю: «Я тебя умоляю! Я приеду, ну, вот запишу эту песню. Ну, не отдавай никому её»! Он говорит: «Ты вот»... Мнётся, и говорит: «Ты знаешь? Ну, вот... Меня попросили для «Огонька», там. Но ты же понимаешь, мне это важно! Нона Нестеровская там, это... Уже её будет Лёня Сметанников на «Огоньке» петь»! И я расстроился тогда жутко. Я говорю: «Ну, ладно. Пусть Лёня споёт»! И Лёня поёт её на «Огоньке», и поскольку она была не принята худсоветом...То самостийная врезка Лёни в «Огонёк», она ещё больше взбудоражила союз композиторов...

Берлин: Нет. Она просто у народа - главное - не пошла!

Лещенко: Не пошла.

Берлин: Вот, что интересно!

Лещенко: Да. Она не пошла! И взбудоражила композиторов, и они вообще сказали: «Товарищи! Да, что? Мы не приняли, а вдруг её... Да нет! Закрыть её, запретить её»! Бабах! Я прихожу её пишу, а мне говорят... Я её записал втихоря. И мне говорят: «Давать не будем в эфир». На неё запрет положен, всё.

Берлин: Ну, нельзя было.

Лещенко: На полках она лежит.

Берлин: Один очень серьёзный композитор. Не буду называть, потому что его дети живы. Не буду. И, который, кстати, написал, немало, хороших песен! Сказал: «Я положу свой партбилет, если эта песня, хоть раз прозвучит»! Нам было запрещено!

Лещенко: Да-да. Я знаю даже кто это. Хороший был мужик такой. Но, что делать? Короче говоря, и наступает 10-ое ноября. День милиции. Все станции транслируют. Самый популярный концерт вообще. Вся страна смотрела. И я на репетиции значит: «Чем ты будешь заканчивать концерт»? Чермен говорит: «Ну, там спой, там»... Тогда уже была у меня, по-моему «Соловьиная роща». Я говорю: «Ну, да! Но что-то такое», знаешь?...

Берлин: Тоже не просто прошла. Но прошла.

Лещенко: Да. КАК непросто прошла! Диско тогда вообще... Какое диско?

Берлин: «Притяжение земли» тоже непросто! Просто сейчас конечно, слушатели, наверное, думают что мы шутим.

Лещенко: Это невероятно. Короче говоря. И сидит на репетиции, сидит будущий изгой, некто Чурбанов. Зять Брежнева. Он тогда был в фаворе. Зам Щёлокова. И я к нему подхожу. А я знаю Чурбанова почему? Потому что мой приятель Гена Варакота был женат на внучке Брежнева! И внучка жила с Брежневым. И Чурбанов знал, что я дружу с Геной. Я подхожу, я говорю: «Юрий. Есть вот такая песня»! Он говорит: «Ну, какая песня»? Я говорю: «»День Победы».Ну, чего Вы? Год 75-летия»! А я был... Ну, я так раскованно разговаривал. Я говорю: «Ну, послушайте! Ну, Вы в милиции же столько вообще положили жизней тоже! Это же вообще Ваша Победа тоже»! Он говорит: «Ну, спой её»! И я её пою на репетиции. Он говорит: «Слушай! Мы заканчивать концерт будем»! Чермен говорит: «Да, какой! Меня снимут вообще»!

Берлин: А это всё в живую идёт!

Лещенко: В живую, да. Да Чермен говорит: «Да меня снимут»! Я говорю: «Чера»! Я говорю: «Ну, разрешили менты, ну»... Извини за это слово. Я говорю: «Ну, это их праздник! Ну, чего? Ну, спишешь на это дело»! И Чермен говорит: «А»! Говорит: «Пой! Классная песня»! Чермен же понимал, он же под прессом находился! Понимаешь? Как и вы все. Понимаешь? Вы знали, что это хорошо. И он говорит: Пой! И я её... Заканчиваю ей концерт дня милиции. И на следующий день начинается что-то невообразимое! Письма заполонили эфир. И, короче говоря, никто партбилет уже не мог положить...

Берлин: Да. Наоборот. И все говорили: «Какая замечательная песня»!

Лещенко: И эти люди сидели на Песне года.

Берлин: Да. Дважды.

Лещенко: Дважды. Дважды.

Берлин: А ты помнишь, эта песня дважды 75 и 76-ой год.

Лещенко: Да, 75-ый. Самое интересное, что я вот сейчас пел в Лужниках. На 65-летии. Спел её. После меня вышел Дмитрий Анатольевич, поприветствовал. Там было тысяч семьдесят народу. И второй раз я заканчивал ещё ей концерт уже под салют. Она дважды прозвучала.

Берлин: А ты знаешь, что ты её каждый раз по-разному поёшь?

Лещенко: Ну, а как Диночка? Во-первых, смотри. Я не могу петь её ветеранам так, как я пою её молодым. Совершенно другое, другое отношение. Так сказать, уже взглядом сегодняшнего дня. У меня были хорошие педагоги просто. Юрий Павлович Ансимов, Борис Александрович Покровский. Да. Нина Михоэлс, дочка знаменитого...

Берлин: Ты учился у Нины Михоэлс?

Лещенко: Она у меня преподавала. Да. Константин Константинович Михайлов, народный артист из театра Моссовета. Плеяда-то была какая?

Берлин: Мастера!

Лещенко: И Ансимов вот сразу, он какие-то такие, знаешь, точки опоры нам сказал. Что главное. Что он говорит: «Нельзя играть сегодня, так как ты играл, там ,я не знаю, пять лет назад! Ни Чехова, никого! Надо с осмыслением сегодняшнего какого-то происходящего».

Берлин: Ну, а песня все равно, это маленький спектакль. Хочешь - не хочешь.

Лещенко: Ну, а как же? Ну, если я пел тогда - это была патриотка такая. Сейчас я могу не спеть, там, скажем, «здравствуй, мама, возвратились мы не все»...

Берлин: Вот это вот у тебя, конечно, сумасшедшее...

Лещенко: Тогда я пел, понимаешь, с болью того дня. А сегодня я пою, как бы, «здравствуй, мама...»...Ну, это трудно передать.

Берлин: А потом, это совершенно сегодняшние слова! Владимира Гавриловича Харитонова.

Лещенко: Ух, какие слова!

Берлин: Ветерана Великой Отечественной войны. Абсолютно, как будто сегодня написанные.

Лещенко: Да, вот он - поколение. Точно также, как Леонид Петрович Дербенев был. Великие песенники были! Они озвучили нашу эпоху! Он, Николай Николаевич Добронравов, с песнями Александры Николаевны Пахмутовой. Это же летопись! Я всё время говорю, это всё летопись нашего отечества! Возьмите песни Роберта Рождественского. По ним можно вообще представить...

Берлин: Полностью, абсолютно! Ой, ну, я знала, что не хватит времени!

Лещенко: Да, ничего, Диночка.

(продолжение следует)
«Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не "открытие", а "закрытие"» (c) П.Л.Капица

Оффлайн Predlogoff

  • Модератор
  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 27 237
  • (1962—2014)
(окончание)

Берлин: Я это знала, быстро, быстро говорю. У меня такой вопрос. Всё-таки, то, с чего ты начал, сегодня становится, ну, вот просто твоим сегодняшним днем. Вот опера, которую написал Давид Тухманов. И вот, если я не ошибаюсь, в июле, в Большом театре...

Лещенко: 21-го - 22-го в Большом театре премьера будет, да.

Берлин: Вот как? И ты - продюсер этого. И Дмитрий Беркман.

Лещенко: Ну, я не говорю, что я продюсер, я - автор идеи.

Берлин: Автор идеи. Это не песенное шоу, между прочим.

Лещенко: То есть, мы так обозначили мою роль...

Берлин: В потрясающей совершенно постановке...

Лещенко: Это полноценная трехактная опера.

Берлин: Постановка Беркмана.

Лещенко: Великолепная. С которой Давид Федорович Тухманов пытался, так сказать, войти, интегрироваться, как человек, так сказать, эстрады - интегрироваться в этот оперный мир.

Берлин: У него классическое образование.

Лещенко: У него классическое образование. И, скажем, в театре Станиславского,  слушали и сказали: «Ну, это какой-то микст между, так сказать, мюзиклом и оперой». А Давид Федорович на это отвечал очень правильно, он говорит: «Я озвучивал эпоху Екатерины. Я, как бы Музыкально её сопровождаю». Там есть и народная музыка, там есть и классика настоящая, понимаете? И где-то мюзикловые, может быть, интонации. Ну, а  как иначе? Это современная совершенно произведение, которое так и должно. Вот там гениальная история Екатерины. Три её фаворита. Понимаешь, да? Там просто блистательно всё.

Берлин: Вообще-то, красивая музыка. И замечательный Беркман.

Лещенко: Её слышал и Ведерников. Мы ходили и в Большой театр и совершенно случайно...

Берлин: Но тебе было это все интересно, скажи?

Лещенко: Интересно. Потому что я видел - это совершенно потрясающее произведение. Это не какие-нибудь, там, «Дети Розенталя». Ещё что-то. Вот это - настоящая музыка. Настоящее либретто Юры Ряшенцева, настоящая тема, интересная. Для России, для российской жизни вообще. Это наша история. Вот. И такой глобальной оперы я не видел. Я в свое время работал в Большом театре рабочим. Я знаю всю оперу наизусть. Я Прокофьева «Войну и мир» могу сегодня спеть вообще все хоровые произведения. Понимаешь, да? А у меня тогда была хорошая память ещё. И вот эта масштабная вещь - «Война и мир» Прокофьева. Я считаю, вот после этой великой музыки Прокофьева - только эта опера Тухманова может остаться на века. Я отвечаю, что это будет, как «День Победы», это останется на века. Блистательная премьера была в Петербурге. Три спектакля битковые, аншлаги. Первый спектакль студенчеству, это просто люди стояли, после каждой сцены аплодисменты, крики «браво». Два спектакля в Кремлевском дворце съездов.

Берлин: Очень хорошо, я сама была, Прекрасно.

Лещенко: Два спектакля в Краснодаре, люди сломали зал. Понимаешь? Сломали зал. И сейчас вот, Большой театр.

Берлин: Вот так всегда бывает у Тухманова. Общественность, почему-то...

Лещенко: Общественность? Вот, Диночка, есть простое слово, ты знаешь какое. «Зависть». Больше ничего.

Берлин: А он всегда опережал время. Вот, согласись.

Лещенко: Всегда. Он опередил время с пластинкой...

Берлин: «По волне моей памяти». Конечно.

Лещенко: Он опередил время, «Как прекрасен это мир». Это же было гениально! Кто тогда писал на стихи Кирсанова? Никто не писал, понимаешь? Он нашел! А сейчас пушкиниану какую он сделал!

Берлин: Да. А на стихи Маяковского? Коля Носков, когда, спел? Это же вообще, была бомба какая-то! Ну, это - Тухманов!.

Лещенко: Есть человек, который бесконечно одарён. Потому что, вот, для него нет никаких пределов.

Берлин: Нет. И как Вы с ним идете по жизни интересно! В какие-то самые серьёзные его точки, ты появляешься, ну скажи!

Лещенко: Ну, да. Но дело  в том, что я увидел, что это великое произведение, я нашел деньги, помог замечательный человек, Николай Александрович Цветков. Президент «Уралсиба». Мой большой друг, я не скрываю это. Я пришел к нему, мы пришли домой к Тухманову, он все нам пропел, у него уже была прописана. Николай Александрович пришел со своей дочкой, которая занимается музыкой. Они были просто потрясены. И Николай Александрович сказал: «Мы это будем делать! Сколько вам нужно денег?»

Берлин: Господи! Еще есть такие люди?

Лещенко: «Давид Федорович, Вы не откажетесь от гранта, который я ...», - и всё! Это было сделано. Декорации потрясающие! Художники...

Берлин: Роскошные. Ну, у Беркмана не бывает просто.

Лещенко: Дима Беркман. Я хожу к нему на спектакли. А почему появился Дима? Дима выпускник того же педагога, у которого учился Винокур. Потом, после меня. Дима Беркман на режиссерском у Георгия Павловича Ансипова. Это школа. Вот и всё. И я пришел к Диме и говорю: «Дима, надо ставить!» Говорю, деньги есть - всё, вперед. И мы поставили эту оперу. Прекрасный коллектив, приезжают исполнители. Я очень жалею, что я не мог договориться, там, с Димой Хворостовским...

Берлин: Жалко...

Лещенко: С Нетребко... Это было бы... Но они потом придут и будут просить спеть эту оперу. Потому что там такие великолепные партии! Ну, Юра Веденеев, Потемкина поет, народный артист. Потрясающе! Какие певицы! Костюк, там... Маша Максакова, она пела молодую...

Берлин: Внучка! Той самой Максаковой!

Лещенко: Внучка Марии Петровны. Дочка Люды. А внучка Мари Петровны. А Мария Петровна была педагогом у нас в ГИТИСе, она очень меня любила. Потому что у неё была единственная ученица меццо-сопрано моя жена. Первая. Поэтому я с Марией Петровной, как-то так, поклонялся...Мария Петровна, вообще, русская...

Берлин: Это же надо, а теперь внучка!

Лещенко: Это все переплетается!

Берлин: Ну, о спорте. Я не могу не задать тебе вопрос о спорте. Я знаю, что ты спортсмен изначально, еще со школы. И именно баскетбол. Но, кроме этого, тебя обожают спортсмены. И так было всегда! Все олимпиады, ну, и, конечно, «Мишка» Александры Николаевны Пахмутовой. Так, а что сегодня?

Лещенко: Я потом переписал не только эти песни... Я, пожалуй, один, кто остался и поет «Трус не играет в хоккей», «Герои спорта» (Муслима песню) и «Команда молодости нашей». Всё это были великие спортивные песни! Почему, потому что я закончил школу, играл за молодежную команду «Динамо» в баскетбол. У меня был первый разряд.

Берлин: Вообще, ты - динамовец.

Лещенко: Динамовец, да. Но, поскольку я сделал команду, она была подмосковная, «Динамо». Мы с моим школьным товарищем сделали эту программу по реализации этой команды, созданию команды. И потом, всё-таки, я подумал о том, что, поскольку мы играем в зале, который построен специально для этой команды в Люберцах, мы, все-таки, назвали команду «Люберецкая». Триумф. Они играют в чемпионате России, где-то так мы всё время на пятом месте. В этом году, в связи с кризисом, у нас маленький бюджет был, мы заняли где-то так место седьмое, ну, не важно. Зато, у нас русские игроки играют.

Берлин: Вот! Я слышала твое высказывание. По одному из каналов телевизионных. Такое горячее, вот, прямо от сердца. «Что это такое в наших командах заняты...»

Лещенко: Дело в том, что не только баскетбол, футбол... Но особенно в баскетболе у нас огромное количество людей - иностранных граждан - играют. Засилие просто иностранцев. И есть лимит определенный на легионеров, да? Вот, скажем там, пять легионеров в команде. 

Берлин: В мире, вообще, да?

Лещенко: Да везде так! Ну, в Америке, может быть, нет лимита, но там одни американцы играют. Туда вообще невозможно прорваться! Ну, приезжают югославы, играют, так сказать... У них, наверное, лимита нет. Но он им и не нужен. Потому что, в основном, американцы. У нас есть такой лимит. И вот сейчас идет организация новой лиги, которая будет вместо вот старой лиги. Она будет самостоятельной структурой. Параллельно Федерации баскетбола. Параллельно Судейским корпусам. Её сейчас возглавил генеральный директор и президент баскетбольного клуба ЦСКА господин Ватутин. И там сейчас решается вопрос, сколько всё-таки иностранцев будет в команде. И сколько может играть на площадке. Ну, вот на площадке у нас из пятерых играли три. Может, сейчас договорятся, что, там, четыре или пять, но я считаю, что это неправильно.

Берлин: А на результат это отразиться?

Лещенко: Конечно, отразится. Но, дело в том, что это очень такой сложный вопрос. И я сейчас не могу всё это, как бы, озвучить. Но дело в том, что я считаю, что на площадке должно быть как можно больше русских игроков. А все ведущие позиции - центровой, там, разыгрывающий - ну, это не все, может быть, знают - занимают, как правило, у нас иностранные баскетболисты.

Берлин: Ты против этого?

Лещенко: И обидно. И поэтому наши молодые ребята, талантливые, прогрессивные, они сидят на скамейке и не играют. Нет игровой практики, нет никакого роста. Роста и видения никакого баскетбола. В общем, сейчас у нас революция небольшая назрела в баскетболе.

Берлин: Ну, в общем, сейчас я хочу подвести маленький итог. О чем мы не поговорили? Мы не поговорили о Володе Винокуре.

Лещенко: Ну, об этом все знают...

Берлин: Не поговорили. Слушатели мне этого не простят. Ну, ладно. Это означает, что мы еще увидимся. Второе, мы не поговорили о собаках. Это вообще безобразие. Просто зря прожитый день.

Лещенко: Семь лет. Джек-Рассел терьер. Мой потрясающий пёс, который вообще не дает мне спать утром. Будит. Он встает в пять утра. Лезет в постель. Я не могу, я спихиваю его. Он послушный.

Берлин: Сам гуляешь?

Лещенко: Он втирается, сам гуляет, всё понимает. Разговаривает, считает, лает, дает лапу, поет. В общем, всё-всё на свете.

Берлин: Нет слов. Скажи мне, пожалуйста, Мастеру нужна Маргарита?

Лещенко: Обязательно. Я считаю, что всё, что будоражит наше воображение, всё, что заставляет нас быть в каком-то тонусе хорошем - это не обязательно вещи, о которых не принято говорить. Но муза, каковой является Маргарита, наверное, где-то, в каком-то гипотетическом смысле - это, конечно, необходимо. Я думаю, что это может быть певица какая-то, которой композитор пишет музыку. И это может быть, какая-то артистка, которая поет с тобой дуэтом. Вот я, например, спел огромное количество дуэтов.

Берлин:  Огромное.

Лещенко: И со всеми, практически со всеми певицами. Первый дуэт был у меня даже с Аллой Борисовной.

Берлин: «Я Вас люблю уже давно».

Лещенко: То есть, понимаешь, да. Но в каком-то смысле, конечно, муза - это твоя супруга, близкий тебе человек. Я вспоминаю, когда мы только познакомились, она приезжала ко мне в Новосибирск, где я пел сольные концерты во Дворце спорта. Я пел на разрыв просто. Потому что она сидела в зале, потому что у меня был подъем, кураж. Вот, это было по-настоящему. Я думаю, что художнику, конечно, необходимо, в каком-то смысле. Может быть, ну, пусть это... ну, это ученики твои. Я преподавал, например. Я могу откровенно сказать, что я никогда не заводил никаких романов со своими учениками.

Берлин: Я вообще не понимаю, как ты так проживаешь жизнь, что ни разу о тебе не было ни в одной желтой прессе ни одной строчки. Ни одной! Никогда.

Лещенко: Скрываюсь...

Берлин: Просто вообще поразительно.

Лещенко: Диночка, ну, во-первых, нельзя выпячивать личную жизнь. Ну, мы, вот все артисты прошлого поколения - возьми Муслим, там, допустим, Эдик Хиль, я беру мужчин, да? Там, Иосиф, кто  у нас там еще был? Никто никогда личную жизнь не выпячивал!

Берлин: Да! Давайте на этом поставим многоточие. Спасибо Вам большое, мы прощаемся с Вами ровно на одну неделю. А сегодня героем программы «Мастера» был народный артист России Лев Лещенко.

(конец интервью)
«Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не "открытие", а "закрытие"» (c) П.Л.Капица

Оффлайн Predlogoff

  • Модератор
  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 27 237
  • (1962—2014)
Честно говоря, я не ожидал встретить такое интересное интервью ! Лев Лещенко оказался гораздо более интересным в творческом плане человеком и гораздо более разносторонним музыкантом, чем я мог себе представить, хотя вся его творческая жизнь прошла практически перед моими глазами.
Очень много любопытного рассказал о минувшей эпохе, читается с захватывающим интересом.
«Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не "открытие", а "закрытие"» (c) П.Л.Капица

Оффлайн Tantris

  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 12 410
«Я не государство, я отчизну свою люблю»

Интервью Льва Лещенко «Медузе»

В начале августа в Риге пройдет музыкальный фестиваль KUBANA, который переехал в столицу Латвии после того, как его запретили проводить власти Калиниградской области. Специальным гостем фестиваля станет певец Лев Лещенко. По его мнению, во времена санкций и политического напряжения музыка помогает оставаться открытым и вести диалог. Специальный корреспондент «Медузы» Андрей Козенко встретился с Львом Лещенко и поговорил о творчестве, молодой аудитории, «законе Димы Яковлева», а также об отношениях с властью и выступлениях в Донбассе.

— Вы с начала 70-х годов, наверное, все уже видели и на каких только сценах не выступали. Какой стимул продолжать? Почему вам интересно?

 — Творческий человек, если он воистину такой, не может остановиться из-за своего возраста или других причин. Мы знаем массу примеров, когда музыканты и певцы одержимы, и они работают до конца. Вспомните Би Би Кинга или Шарля Азнавура — ему под девяносто, а он все концерты дает. Я много раз видел за границей, например, афиши Blood, Sweat & Tears: они же начинали в конце 60-х, но и сейчас выступают. Есть, конечно, люди, которые заканчивают карьеру, прощаются, только потом никто из них не уходит. Это такая бацилла творчества — она до самой смерти. Мой педагог по актерскому мастерству рассказывал случай: умирал известный актер (не буду называть фамилию), он уходил из жизни дома и попросил поставить зеркало, чтобы видеть себя, наблюдать до последнего. Творческий процесс нельзя остановить.

— А вам нужны новые песни?

— Я двадцать песен в год пишу. Часть в корзину отправляю, часть исполняю. На любом концерте у меня всегда две-три новые песни. Сейчас даже думаю сделать отделение только из 16–17 новых песен. А старые — они всегда на слуху, поддерживают успех концерта. Если исполнять одни новинки, зрители обычно не очень радуются. Здесь надо варьировать, микс делать.

Далее: https://meduza.io/feature/2015/07/17/ya-ne-gosudarstvo-ya-otchiznu-svoyu-lyublyu
Бог создал дураков и гусей, чтобы было кого дразнить. Л.Д. Ландау

Оффлайн Евгений Крашенинников

  • Lan Pirot
  • Заслуженный участник
  • ****
  • Сообщений: 400
  • Зритель
Как-то Лев Лещенко и раньше производил впечатление приличного человека, но вот и  тут подтверждается. Это приятно; в наше время особенно.
Ora pro nobis beate pater Dominice

Оффлайн Tantris

  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 12 410
1 февраля у народного артиста Льва Лещенко юбилей. Ему исполняется 75 лет. Лев Валерьянович провел на сцене 55 лет своей жизни и день рождения отметит так же — на сцене, вместе со своими поклонниками и друзьями-артистами. «ВМ» узнала у певца накануне его выступления, кто точно обещал приехать к нему на юбилейный концерт и что именинник будет делать после выступления.

http://vm.ru/news/2017/01/31/na-stsene-bolshe-polovini-veka-lev-leshchenko-otmechaet-75-letie-350176.html
Бог создал дураков и гусей, чтобы было кого дразнить. Л.Д. Ландау

Оффлайн Tantris

  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 12 410
Михаил Марголис

Лев Лещенко: «Народ хочет видеть на экране этих артистов»

Народный артист СССР — о юбилеях, «Голубых огоньках», нестареющих ветеранах и любимой футбольной команде

Читайте далее: http://izvestia.ru/news/663925

СССР давно нет, а звания его присваиваются и присваиваются. Вот и Лещенко от "Известий" получил н.а. СССР. ;D
Бог создал дураков и гусей, чтобы было кого дразнить. Л.Д. Ландау