Автор Тема: 150 лет со дня рождения великого русского пейзажиста И.Левитана  (Прочитано 1739 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Predlogoff

  • Модератор
  • Народный участник
  • *****
  • Сообщений: 27 237
  • (1962—2014)
Горизонт Исаака Левитана
150 лет назад родился великий пейзажист

http://www.izvestia.ru/culture/article3145500/

Дмитрий Смолев
Неофициальное звание лучшего отечественного пейзажиста сохраняется за этим художником по сию пору.

Когда Левитана называют гениальным живописцем, то не всегда отдают себе отчет, какого свойства была эта гениальность. Он не открывал новых направлений в искусстве, никогда не рвался к неведомым горизонтам. Ему вполне хватало горизонтов самых обыкновенных, видимых с речки или косогора. Но это не было приземленной позицией старательного копировщика натуры. Исаак Ильич жаждал чуда - простого и необъяснимого одновременно. Он не был религиозен в привычном смысле, однако стремился выразить на холсте "божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью".

Это "божественное нечто" он обнаружил в русском пейзаже - том самом, который еще совсем недавно считался недостойным внимания. Вот в чем состояла гениальность Левитана: в способности одушевить, наделить смыслом и красотой самое обыденное, даже надоевшее, намозолившее глаза, воспринимаемое только как ландшафтная данность. Для большинства населения родные просторы были, конечно, любимы, но бессознательное ощущение "лепоты" постоянно гасилось заботой об урожае и другими крестьянскими хлопотами. Аристократия же и прочие образованные слои предпочитали виды Италии. Там - да, пейзаж так пейзаж, не то что здешняя серость и тоска... Исаак Левитан в этой "серости" увидел утонченную колористическую гамму, а "тоску" возвел в ранг высокой элегии.

И почтеннейшая публика дрогнула, поверила автору, у которого вроде и права-то не было воспевать русскую природу...

Казалось, обстоятельства должны были задавить все надежды. Рано осиротевший Левитан голодал месяцами, отдавал последние гроши за ночлег (тот период жизни художник потом называл "английским" - по названию захудалого пансиона "Англия" с дешевыми меблированными комнатами). К тому же он не отличался богатырским здоровьем, страдал от неврастении, даже покушался на самоубийство из-за неудачного романа. От приступов неврастении, кстати сказать, его профессионально и неоднократно спасал близкий друг Антон Чехов. Их взаимная приязнь зиждилась, разумеется, не на схеме "доктор-пациент". Они были очень связаны духовно и даже стилистически: оба стремились извлечь подлинную поэзию из обыденности.

Антон Павлович впоследствии подарил Исааку Ильичу свою книгу с дарственной надписью: "Величайшему художнику от величайшего писателя. Милому Левиташе "Остров Сахалин" на случай, если он совершит убийство из ревности и попадет на оный остров". В ту пору оба уже осознавали всю тайную горечь подобного юмора. В 1897 году доктор Чехов, сам серьезно больной, записал: "Выслушивал Левитана. Дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук слышится пф-тук..." Они были ровесниками. Величайший художник умер в сорок лет, величайший писатель - в сорок четыре.

Но все же оба успели вкусить прижизненной славы. Левитан, которому когда-то отказывали в дипломе художника, был избран академиком живописи. Его работы регулярно и за хорошие деньги покупал Павел Третьяков, а вслед за ним и другие коллекционеры. По словам биографа, в зрелые годы Исаак Ильич превратился "из нищего мальчика в изящного джентльмена". Однако в душе всегда оставался человеком мятущимся, ранимым, неудовлетворенным собой - и стремившимся эту неудовлетворенность избывать. Стоит вспомнить, как развивался его "роман" с волжскими пейзажами, которые в итоге стали для него программными, стилеобразующими. А начиналось все сквернее некуда - с глубокого разочарования. Из первой своей поездки на великую реку Левитан написал Чехову: "Ждал я Волги как источника сильных художественных впечатлений, а взамен этого она показалась мне настолько тоскливой и мертвой, что у меня заныло сердце. Серое небо и сильный ветер. Ну просто смерть!" Он привык к уютному Подмосковью; волжские просторы его поначалу раздавили и измучили. Но все-таки не отпускало ощущение, что это не пейзаж плох, а собственные установки слабы и мелковаты. Левитан возвращается на Волгу и за три летних сезона в Плесе создает пронзительную и величественную живописную симфонию, которая обессмертила его имя. Без этого самопреодоления не было бы ни "Тихой обители", ни "Золотой осени", ни "Над вечным покоем".

Успел он поездить и по Европе, однако хваленые средиземноморские пейзажи его не вдохновили.

Но был ли он счастлив, отправляясь на этюды в Сокольники или в окрестности Плеса? Ответить непросто. Пожалуй, словом "счастье" никакие ситуации в его жизни не описываются, даже самые волнующие. Левитан всегда проецировал на природу свои ощущения и переживания - а уж гедонистом он не был ни в коем случае. Его внутренние драмы находили выражение в пейзаже, а увлеченность пейзажем приводила к рождению новых драм. По-другому он не умел. "Почему я один? Почему женщины, бывшие в моей жизни, не принесли мне покоя и счастья? Быть может, потому, что даже лучшие из них - собственники. Им нужно все или ничего. Я так не могу. Весь я могу принадлежать только моей тихой бесприютной музе, все остальное - суета сует..." После этих слов несколько иначе воспринимается умилительная картинка из школьного учебника, не правда ли?
«Когда теория совпадает с экспериментом, это уже не "открытие", а "закрытие"» (c) П.Л.Капица